Многие жители французского города Страсбург садятся утром на трамвай, чтобы добраться на работу в Кель — то есть в соседнюю Германию. Этот трамвай курсирует с 2018 года и перевозит около 20 тысяч пассажиров в день по мосту через Рейн и франко-немецкую государственную границу. Его предшественник, запущенный в 1896 году, стал жертвой войны. В 1945 году, за считанные месяцы до конца боевых действий, трамвайные пути полностью разбило артобстрелом.
Современные проектировщики закладывали разные риски, чтобы понять, окупится ли трамвай сегодня, но о военном конфликте между Францией и Германией они не беспокоились.
Может ли трамвай Страсбург — Кель повторить судьбу своего предшественника, или в современной Европе есть то, чего не было до конца Второй Мировой войны?
Первая мировая: война, после которой следующая оказалась неизбежной
Европа воевала тысячелетиями: за территории, за престолы, за веру, за влияние. Но в начале XX века конфликт вышел на новый уровень. Первая мировая война стала конфликтом, в котором практически вся Европа ополчилась против почти всей Европы. Это был уже не локальный конфликт, а война нового типа — тотальная, охватившая европейские государства от Атлантики до восточных окраин.
В 1918 году, когда война закончилась, казалось, что она станет последней. Для этого в Версале и других городах были подписаны мирные договоры, которые перекроили карту Европы: распались четыре империи — Германская, Австро-Венгерская, Российская и Османская, появились новые государства — Польша, Чехословакия, Венгрия, страны Балтии. Границы старались провести так, чтобы каждая нация получила свое государство, и поводов для конфликтов стало меньше.
Чтобы закрепить этот мир, придумали Лигу Наций — механизм, который должен был остановить следующую войну еще до ее начала. Устав Лиги предполагал, что страны будут решать споры через переговоры и арбитраж, а не через войну. Агрессор должен был столкнуться с экономическими санкциями и, если потребуется, с коллективным ответом: нападение на одну страну означало конфликт со всеми.
Иллюзия продержалась недолго: война уже была слишком глубоко встроена в устройство континента. Она «жила» в системе военных союзов, когда локальная ссора между двумя странами автоматически втягивала в конфликт их союзников; в национальных обидах — например, Германия была вынуждена признать свою вину за войну, отдать земли и заплатить огромные репарации, что породило в обществе чувство унижения и желание реванша; в милитаризации экономики и общества, когда армии росли, заводы переходили на военное производство, а общество привыкло считать силу и готовность к войне нормой.
Прошло всего два десятка лет с конца той войны, а уже стало ясно: нельзя просто перекроить границы и надеяться, что этого будет достаточно для мира. Нельзя полагаться только на договоры и декларации. Если сама логика отношений между государствами остается прежней, война вернется — и Европа ее уже не выдержит.
Вторая мировая: война, после которой мир оказался выгоднее Европе
Чем дальше развивалась техника, тем меньше оставалось иллюзий, что следующая война будет «как раньше». Вторая мировая «стоила» Европе около 10% населения (в некоторых странах, например, в Германии — до 16%), а оставшиеся оказались в ужасных условиях.
Разбитые военной техникой и вытоптанные поля долго не приносили урожая. Их некому было возделывать. Не только мужчины, но и лошади, все еще тянувшие основную часть сельского хозяйства, отправились на фронт.
По уровню ВВП Европу, потерявшую до 70% своих заводов и фабрик, отбросило на полвека назад. Половина железнодорожных путей была разрушена — как и рельсы того первого трамвая, соединившего французский Страсбург и немецкий Кель.
Прогресс в артиллерии и авиации, химическое оружие, а в довершение — ядерные испытания не оставляли Европе шансов с ее высокой плотностью населения.
В этих условиях мир оказался для Западной Европы выгоднее войны. Для побежденных стран, Германии и Италии, участие в объединенной Европе открывало путь к возвращению по крайней мере части ресурсов и прав. Для Франции — шанс восстановить авторитет после оккупации нацистскими войсками. Малые государства — Люксембург, Бельгия и Нидерланды — видели в объединении Европы возможность обзавестись большим, чем прежде, политическим весом и перестать быть плацдармом, который пересекают великие державы, когда отправляются воевать друг с другом. Великобритания — еще одна страна-победительница и важный участник европейской политики — тоже выступала за объединение Европы, хотя сама по давней традиции оставалась в стороне.
В воздухе витали идеи, вдохновленные политическим устройством США — упразднить национальные государства и передать власть наднациональному органу. Оппоненты этой концепции возражали: ничего хорошего не получится, если так сделать. Версальский договор сильно ограничил Германию как государство — она столкнулась с лишением земель, армии, ресурсов — и к чему это привело?
Вместо наднационального органа они предложили сохранить концепцию государств, но заставить лидеров регулярно встречаться и договариваться по всем важнейшим вопросам.
Наконец, были сторонники точечной интеграции — объединения не стран, а только некоторых их ключевых отраслей. Именно этот подход, появившийся всего через три года после капитуляции Германии, со временем оказался самым жизнеспособным.
Больше, чем экономический проект
Французский экономист и госслужащий Жан Монне и министр иностранных дел Франции Робер Шуман исходили из простой логики: основа военной промышленности — это уголь и сталь. Без них не построишь танки, самолеты, не наштампуешь патроны. Франция и Германия столетиями воевали из-за этих ресурсов. Пусть немцы и французы делят уголь и сталь вместе, сказал Шуман, — тогда никто не сможет вооружаться. В 1950 году он произнес в своей знаменитой декларации: «Война между нами станет материально невозможной». Вскоре французские заводы стали получать немецкий уголь, немецкие — французскую руду.
Уголь и сталь добились того, чего после Первой мировой не смогли Версальский договор и Лига Наций: совместного контроля над оружием.
В 1952 году шесть стран — Франция, Германия, Италия, Нидерланды, Бельгия и Люксембург — согласились раскрыть карты в сфере производства угля, стали и железной руды. Они создали международную команду независимых чиновников, которые отменили пошлины на торговлю этими ресурсами. Теперь, на этом общем рынке, Франция видела каждый вагон немецкого угля из Рура, Германия — каждую тонну французской стали из Лотарингии. Никаких секретных складов для танков — все под надзором Высокого органа. Чтобы нарастить армию, надо спросить у соседей по пулу. Тайная милитаризация кончилась.
Когда появилось новое оружие пострашнее танков и пулеметов, атомное, — в Европе снова договорились: строить ядерные реакторы под общим контролем, а не по отдельности и не для бомб.
Идею единой Европы часто связывают с именем немецкого философа Иммануила Канта, который высказался за интеграцию Европы в трактате «О вечном мире» на излете XVIII века. Многие его идеи стали реальностью в современном Евросоюзе: например, единую Европу он видел не как империю (в отличие от Наполеона Бонапарта и других завоевателей), а как конфедерацию — объединение свободных и независимых государств на почве общего интереса. На тот момент идеи Канта казались утопией, а реальностью его видение стало лишь спустя полтора века.
Проверка на прочность
В 1965 году стало ясно, выдержит ли новая Европа, если один из ключевых участников просто встанет и выйдет из-за стола. Так поступила Франция.
Началось все не с большой политики, а с очень приземленной вещи — пшеницы и денег.
Европейские страны договорились: если у фермеров плохой год или цены падают, им помогут из общего бюджета. Франция с ее огромными сельхозугодьями оказывалась в числе тех, кто выигрывает. Деньги шли на то, чтобы скупать излишки пшеницы, держать цены и не дать фермерам разориться.
Почти одновременно менялись правила игры. Раньше такие вопросы решались только единогласно: если хотя бы одна страна была против, решение не принималось. Теперь вводилось голосование большинством — и это меняло все. Франция рисковала оказаться в ситуации, где остальные договорятся между собой и примут решение без нее, даже если речь идет о ее деньгах и ее фермерах.
Для Шарля де Голля это выглядело как потеря контроля. Он не спорил с самой идеей сотрудничества, но отказывался принимать ситуацию, в которой Францию могут поставить перед фактом. И тогда он сделал шаг, на который в новой Европе еще никто не решался: просто остановил участие страны в общей работе.
Французские представители перестали приходить на заседания. Их кресло за столом переговоров оставалось пустым — раз за разом. Решения зависали, встречи теряли смысл. Впервые стало ясно: вся эта конструкция европейского сотрудничества держится на одном простом условии — что все продолжают играть по общим правилам. Стоило одному выйти, и система начинала трещать.
Можно было настаивать на правилах и пытаться двигаться дальше без Франции — но тогда вся конструкция рисковала развалиться. Можно было уступить — но это означало признать, что любой участник может остановить систему, просто хлопнув дверью.
В итоге выбрали третий путь — компромисс. Договорились так: если какая-то страна считает вопрос для себя принципиальным, обсуждение не закрывают голосованием, а продолжают, пока не найдется решение, с которым все смогут согласиться. Формально правило большинства никуда не исчезло, но пользоваться им стали осторожно.
Франция вернулась за стол переговоров. Кризис закончился без победителей и проигравших, но с важным результатом: оказалось, что Европа умеет не только придумывать правила, но и договариваться, когда они дают сбой.
Поезд по расписанию
Трамвай между Страсбургом и Келем давно перестал быть чем-то исключительным. Сегодня через европейские границы ходят не только городские линии, но и высокоскоростные поезда — те самые, на которых за несколько часов можно проехать через несколько стран, почти не замечая, где заканчивается одна и начинается другая.
Но за этой внешней простотой стоит куда более жесткая логика, чем может показаться.
Чтобы поезд шел по расписанию, странам приходится договариваться не в общем, а на уровне деталей: о стандартах, доступе к инфраструктуре, распределении мощностей и оплате. Это уже не политические декларации, а повседневная координация, где сбой с одной стороны сразу отражается на всех остальных.
И если из переговоров можно было просто встать и выйти — как это сделала Франция в 1965 году, — то из такой системы выйти намного труднее. Слишком многое оказывается взаимосвязанным: линии, маршруты, рынки, решения.
На обложке: Южный фасад ратуши в Аахене на площади Кацхоф в 1945 году после бомбардировок Второй мировой войны и в современном виде после послевоенного восстановления, завершённого к 1978 году.